?

Log in

No account? Create an account
Ильич спал полулежа, возложив руки на подлокотники старенького дивана, рыжие туфли едва касались деревянного пола, Павлуша пристроился на кухне, по-простецки вздремнув на столе, Яшин поднялся на мансарду, где, сдвинув стулья, упокоился на трех стульях, тоже свесив ноги до пола. История отдыхала. Гигантское столетие, взорвавшее русский мир, не могло уйти просто так, оставляя после себя громаду ненужных декораций, жизнь сложных форм создала неповторимый континент, равно, как это происходило и происходит в других близких и одновременно далеких мирах человеческих обществ на земле. Красный Всадник ушел, дико скакнув и прыгнув через тысячи верст, инерция еще позволяет развалинам дымиться жизнью в ощущениях близкой катастрофы, властителя давно нет, ритуальное самоубийство, по примеру  его духовного отца в далеком 52-м году, было совершено в сентябре 12-го года, точно в день конца мира, предсказанного шумерами или инками, и его бесконечные двойники, явление которых подобно чудесам, живут жизнью мотылька, умирающего за один солнечный день, бесконечный яд солнечного света подобен пронизанию энергией насквозь, такого напряжения мотылек не может выдержать и умирает, рождая следующую точную копию себя; иногда мотыльков превентивно стряхивают со сцены, аидъ силен как никогда, вбирая безумный век технократической нелепости, достигнув же пика, аидъ должон выдать нечто фейрверковое, отчаянное, после чего будет сдуваться, отступая под натиском светлых сил, отступление заставит сгруппироваться, создать круговую оборону, но безумное какофоническое веселие  нашего времени канет в лету — оно тоскливо по своей сути и присутствует или наличествует в дневной жизни смерда и в темных мирах, в центровых площадках общества. На земле станет спокойней. Какофонический мотив везде — в быстроте жизни, в ритме музыки, в беге времени, в калейдоскопе политического мира, в разброде идей высшего порядка. Сто лет назад Европу лихорадило и поболее, но начинался век буржуазной революции, инженерных гигантов, овладения человеком большой, дурной мощи. Прошлый век прошел без оформления всего этого идеологией, религией, философией. Инженерная религия была спонтанной, ученый так и не достиг высшего почета кесаря, олимп был поделен между инженером, он же ученый, политиком, он же гомункул с темных миров, и малой долей представителей развлекательных наук, где-то там и затерялась ниша классических религий. О влиянии пресловутого капитала говорить несерьезно, его воля через политиков незначительна и достигала апогея в первой половине прошлого века. Попытку дать миру идеологию как высшую и прекрасную цель сделал только лишь Ленин, который в данный момент посапывает беззвучно на диванчике, его мощь разгорелась на территории десятков стран, имея прекрасные цели, но крайне неудачную реализацию, буржуазия же не выдвигала саму себя идеологией, даже американская демократия есть продукт спонтанного и естественного служения логике. Короткий всплеск Ленина на четыре года и вся дальнейшая судьба русской земли есть путешествие в аидъ, два человека, Сталин и Путин перекувыркнули на сто лет весь русский мир и прилегающие страны, ухитрившись распространить свою заразу еще на четверть мира, эту ошибку ценою в сто миллионов жизней по всему миру и захотел отыграть назад Ленин, выкарабкавшись из мавзолея и распивая ныне чаи с Яшиным и
Павлушей. Небесный олимп Руси заканчивает постройки домов будущего, никто там не сражается с демонами-драконами нынешней власти, внутренние стержни выдернуты самой жизнью, почти что все, путник или здание неизбежно рухнут без большинства опор, это логический процесс, неизбежный в силу своей неумолимости физических или механических факторов.
Можно просто сидеть на берегу реки.
В какой-то момент Ильич всхрапнул  стал дышать медленней, замедляя выдох...
Странный дом был сложен из красных, похожих на головешки дров, цилиндров странной формы, концами они были похожи на отстрелянные  гильзы со стороны пули, весь дом был выложен как сруб, но разными по длине головешками-цилиндрами, окна были в самом низу, очень узкие и длинные, похожие на глаза большой рыбы прямоугольной формы и тоже разной длины, дом был треугольной формы с плоской крышей, немного вогнутой вниз, по краям крыши мелькал голубой огонь, по центру наружных стен с каждой стороны иногда очерчивался черный квадрат размером 3 на 3 метра, как будто бы эта часть быстро сгорала и далее квадрат сгорал до чернющей сажи, после чего та проваливалась вовнутрь, в это время окна-глаза моргали, намекая, что они живые стати, сам дом был высотой с пять этажей земных построек, далее в пустоте квадрата появлялись букеты огромных растений или цветов, понять было трудно, на конце стеблей зримо высыпали плоские человеческие лица, искаженные болью и мучениями, они напоминали бумажные конфетти, на которые беспрерывно проецировали немое черно-белое кино, было ощущение, что кто-то размахивает этим букетом, потом широкая тесьма синего цвета рассыпалась на фрагменты, похожие на блестки или слюду, кто-то еще пытался удерживать букет, но он неумолимо вываливался за пределы окна, в момент падения букета блестки внезапно превращались в красных бабочек, начинающих очень быстро вращаться вокруг букета, подобно рою мух, это событие удерживало букет от падения, он не падал, а плыл вниз, стебли разделялись, лики начинали вытягиваться вдоль стеблей, обретая форму голого человеческого тела, такой худобы, что наблюдателю вспоминались лагеря смертников третьего рейха, бумажные фигуры постепенно заслоняли стебли и в эфире крутились странные бумажные фигуры, скрученные невидимым пояском, красные бабочки источали все более яркий цвет с розовым оттенком, и все быстрей вращались вокруг фигур, было ощущение, что время замедлилось, на тверди, на которой стоял дом, были нарисованы всевозможные слова, фразы из разных языков, сама поверхность была синеватого цвета — от густой патоки патины отдельных сортов сливы, смесь седины с синим и пепельным, глаза дома начинали моргать и закрывались, когда фигуры спускались на их уровень, в это время красные бабочки чернели и взлетали на крышу без взмахов крыльев, как будто бы от одной реактивной силы толчка, в это время бумажные фигуры приобретали толщину, становясь похожими на картон вместо бумаги, касаясь тверди, они тут же подымались на ноги, одновременно фразы и слова, вычерченные на тверди, поднимались в эфир, как воздушные шары и обвивали картонные фигуры, было ощущение, что слова, фразы, тексты точно находят своих адресатов и между ними есть какая-то связь, но теперь маски боли увеличились в разы, наборы букв вились на телах, обвивая туловища наискосок, как древний знак почета, наблюдатель едва выдерживал таковое зрелище, далее из новых створов окон высыпались новые букеты, очевидно ища свои тексты с тверди, народу увеличивалось, возле треугольного дома собиралась толпа страждующих. Это было выдержать невозможно.
— И что здесь непонятного, — Ильич сел на краю дивана, держась руками за подлокотники, как бы сзади, напоминая тем самым велосипедиста с рулем  позади седла. Вообще он напоминал своим телом деревянную колоду, высушенную, одетую в рубашки и белье, имеющую значительный вес, он, очевидно, не мог быстро привыкнуть после векового лежания к привычным телодвижениям обычного человека, даже через несколько месяцев была заметна эта неудобица у Ильича. Желание обойти Россию пешком тоже исходило, вероятно, из таковых неудобств. Собеседники  так и не смогли определиться, каково должно быть их отношение к Ленину, мистическим от него пахло сверх меры, в тоже время он был живой, банальный человек, полного переноса по принципу машины времени не случилось, так как Ленин получал струйки информации в расплывчатых, но точных образах. В основном он пребывал в другом мире, где его бросало по сложному расписанию то ли в миры искупления, то ли в миры государственности России, то ли в соседние "астралы" — зайти он мог куда угодно, где был хотя бы один его якорь в виде памятника, улицы, книги и прочее. Его тело вдохнуло жизнь и ожило за трое суток, изрядно борясь с химией, которой его пичкали сверх меры все сто лет, первое его желание, после взлома бронестекла, была жажда, такая страстная, что Ильич после выхода с мавзолея приложился к какому-то графину с цветами возле бюста, неосмотрительно кем-то оставленному, и с благодарностью Ленин взглянул на чеканку лица, под которым он нашел спрятанный в других букетах графин с водой. Из других миров ему помогли со взломом бронестекла, далее помощь была не нужна, и все заботы легли на плечи Яшина и Павлуши. Потом он напился в каком-то уличном туалете, где мужичок в черном пальто посоветовал  "Ленину меньше пить", но Ильич так сверкнул на советователя глазами, что тот от ужаса начал креститься, Ильич на ходу бросил, выходя из вонючего общественного нужника: " Молитву громче читай". Когда бомж отсыпал ему немного мелочи, то Ильич захотел напиться четвертый раз, после чая в трактире, и купил какие-то банки с напитками в уличном автомате, удивительно похожем на те причиндалы, что он встречал в Париже, и полагая, что там он обретет во вкусе благородные напитки, но первые же глотки с жестяных банок точно соответствовали той химии, что его пичкали придурки в белых халатах, иначе он их и не называл, постоянно думая, почему египтяне могли, а наши придурки не могут. К вечеру его посетило желание справить нужду по малому, черный цвет его не испугал, он переживал, что вообще не сможет вернуться к прежней физиологии, его тело восстанавливалось до той черты, которую он сам себе определил, это был примерно 19-й год, когда он еще был бодр и здоров.
— В наше время, как никогда ранее, все правители прибегают к прогнозам будущего, вероятность ошибки крайне мала, если с разных веков дается один и тот же прогноз будущего. И все же велико желание изменить ход колеса истории. Да и в сам мир другой природы научились попадать из секретных лабораторий секретных служб, поэтому древние предсказатели, зная об этом, не все излагали в своих видениях, вмешательство ничего не даст, но беды может наделать. Для земного человека ничего не меняется, он пользует свою волю и борьбу.
— И что здесь непонятного — мир находится на смене эпох, перемена эпох есть событие геологического порядка, — Ильич начал немного картавить, видно от сильной усталости.
— Как это? — спросил Павлуша.
— Да просто, на планету лился несколько тысяч лет поток энергии от одной области Вселенной, поток слабый, но отрицательной энергии.
— И он мешал всем?
— Не совсем так, для сознательного человека и более сильный поток не помеха, но слабый безвольный смерд, массы и толпы подобны мячику под ветром, катящемуся туда, куда дует ветер, отчего нигде на земле рай так и не был создан, ни мною, ни Христом, ни вольтерьянцами. А теперь поток стих и на планету начинает литься более благородная энергия.
— Ух ты, — Яшин наконец-то уверовал в логику Ильича.
— Да, это как раз и есть смена эпох, но, молодые люди, — Ленин вновь смотрел на них исподлобья, немного улыбаясь и выдерживая паузу, — без вашей воли и цветок не распустится сам, помощь незначительна, значителен только ваш волевой марш души.
— Так вы нам поможете? — Павлуша требовательно смотрел на вождя мировой революции.
Ленин осклабился, очевидно желая мысленно скрутить фигу современному пролетариату, или у него было другое желание, например, назвать Павла дураком, но он, подумав мгновенье, спросил у Павлуши:
— Дай-ка мне братец любезный вот тот кусок угля, — Ильич ткнул пальцем в кучу угля, лежащего возле поленьев.
— А какой именно, я не вижу вашего перста, — Павел буквально пытался исполнить желание вождя, присев возле печки.
— Вот, Павлуша, именно так, — Ленин вновь присел на краешек дивана, — ты думаешь, что я указываю на конкретную цель, а я даже не знаю, что выбирает мой перст, да и не могу выбрать, так как все там одинаково и полезно для тепла в доме.У вас куча угля, готовая горящая печка, разожгла которую великая сила, в том числе и вы, и чем вы будете топить печурку, мне неведомо, вообрази, что каждый кусок угля есть отдельный сложный образ, механизм,  и что вы выберете — вам тоже мало ясно, так как решения зачастую принимаются в последние секунды.
— Так какова ваша роль?
— Часть я исполнил, сбежал с мавзолея, связался с Кремлем, напугал их до невозможности, создал малость революционных кружков, — Ленин сделал неопределенное движение ладонью, как будто бы крутнув кран.
— Это мы? — с надеждой спросил Павел.
— Нет, я с игиловцами договариваюсь, а вы как кружок взаимопощи.
— Так они ж бомбисты?
— Так что, они не люди? или я тоже бомбистом стать хочу? — Ильич говорил медленно, как читая завещание.
— Во все детали я вас со временем посвящу, а пока верьте мне, что есть польза и благо для новой русской революции.
Все устали, сказалось нервное напряжение перед встречей, всем хотелось вздремнуть, в домике не хватало житейских запахов, ощущалось, что дом был без людей какое-то время.
— Величайшая мистификация, которую задумал Кремль, есть единственный реальный шанс, изобразить перемены, но перемены от них самих. Таковое невозможно, как в аиде, к примеру, восстание чертей и рождение светлых сил: более того, они понимают все свои ошибки, знают пути к лучшему, знают и то, что лучший русский мир станется для всех лучшим. Дальше их логика не работает.
Любое движение по этому пути тут же родит хаос среди их рядов, а хаос тождественен распаду, Кремль в ловушке, даже самые лучшие умы из ихнего калашного ряда не могут найти рецепт алхимического порядка, его и не существует. Они надеются на распад буржуазии, что очень фривольно в плане выгод для России, на быстрый рост мировой экономики, что не устранит моральные и этические проблемы общества, главная же их надежда есть новое лицо от них. Сейчас пестуется несколько вариантов, несколько фигур. Рассматривается вариант нового вождя под присмотром Путина, вариант союза с оппозицией — помните, как Янукович перед концом своего царства был согласен на любые фигуры от оппозиции? вариант убить всех лидеров оппозиции, что принесет только свежие и более смелые силы в верхушку, вариант репрессий, что смешно для народа, потерявшего в прошлом веке около ста миллионов жизней, треть только в безумной войне, вариант гибкой тактики, что мы и наблюдаем сейчас. Смерд начал подозревать, но трясется от страха, чтобы пойти на улицы, раскол в верхах давний, там три силы, революция сверху малореальна, а ситуация усугубляется и в какой-то момент малореальные шансы станут сверхреальными. Сейчас неизвестно, станет ли мистификация главным руслом, по которому потекут воды событий, или тихий переворот в верхах определит борьбу дальнейшую. Вам надо ждать. Таков основной посыл. В мое время тоже готовилась мистификация, еще немного бы и временное правительство определило бы новую форму власти, раздало бы подарки, обещания, они медлили, чего-то ждали, не медлил я, точно вбив клин в зазор событий, хаос был мне порукой, мог победить кто угодно, земгор, например, анархисты, — Ильич засыпал, вспоминая банальные ему события.
Людская река вновь заструилась по одну сторону от Ленина, глупые, тоскливые взгляды осеивали его дождем внимания, мелькали молнии ненависти, мщения, лились лучи любви, благодарности, но главная ипостась энергий была материя любопытства, подсознание их хотело увидеть того, кто управлял всей их жизнью, судьбой предков, ликом планеты в театре мировой политики, кто опутал всю страну сетью памятников, названий главных улиц, площадей, создав тем самым уникальный механизм поглощения воли общества, глупое любопытство струилось мириадами фосфоресцирующих душ смердов, река покачивалась и Ленин привычно простирался островком посреди толп поклонения.
Все присели на маленький диванчик, Яшин предложил заварить еще чаю.
— Чай-то проливать надо, а мы завариваем, как в бочке, — с вызовом утвердил Павлуша.
— Проливай, не проливай, все равно получишь чай, это сложная церемония, проще по старинке пить, — возразил Яшин.
— Я в прошлой жизни какао любил и горячий шоколад, сейчас нет такого, мерзость с патокой, — Ильич отмахнулся как от мухи.
— Вы ухитрились все испортить, открыв, правда, и много хорошего, нового, как ваш видеотелеграф, например, — Ленин ткнул пальцем в ноутбук.
— Так что с Украиной и будущим нашим? — Илья из кухни вопрошал Ленина.
— Красный маразм пережил все стадии распада, удивительно, что он жив до сих пор, но есть логика перемен, по которой события случаются не абы как или вдруг, а по строгим канонам запредельной истории. И события не стоит ускорять насильно, революция в России так или иначе принесет жертвы на алтарь перемен эпох, но сейчас они бессмысленны. В запредельной истории данный момент определяется как масса расплавленного металла в горне, он закрыт, без формы, угадывается его мощь и пламя. Для Украины стартовый день должен быть 23 ноября этого года, если все же день не принесет событий, то вероятно, что еще год надо ожидать бурления в алхимическом тигеле истории.
— Это несправедливо, — прервал Ильича Павел.
— Вот как раз и справедливо, маятник истории тоже нуждается в отрицательном, ему нужен размах, чем больше тоскливых лет проходит сейчас, тем ярче воспламенеют годы новых событий, — Ильич воткнул пальцы в жилетку и перебросил одну ногу через другую.
— А где примеры в прошлом? — раздался голос Яшина с кухни.
— Убедительных примеров мало, само прошлое есть темная эпоха, перевал которой происходит сейчас. Новая эпоха наступила, ее шаг длиной в десятки лет, — Ленин приоткрыл занавеску и смотрел в окошко.
— И где эти значимые события? — Павел допил чай с изящной вместительной чашки и смотрел прямо на Ильича.
 — 25-й год станется таковым, а пока zug um zug движемся к нему, 24-й год тоже разорвет сознание масс, а в Украине должно начаться в этом году, что и станет главным толчком для перемен в умах десятках миллионов русских, сейчас их сознание не может вместить удачливость украинской революции с полным провалом всех ее реформ. Не может вместить русское сознание и тщету путинского правления супротив богатого европейского мира. Искаженный мир, поперву пресловутая нищета 90-х годов, вставание с колен, невиданный рост в нулевых годах, непонятная остановка во втором десятилетиии. Русский человек не может все это уложить в одну нить логики: прежняя жизнь под красными знаменами, обман длиной в столетие, потеря прежних связей, свалившееся богатство со всего мира, неспособность производить свой продукт мировых уровней, — Ильич отошел от окна.
— Веревочке пришел конец, красная бечева исчерпала себя, закоперщиком эпохальных событий в русском мире выступает Киев, такова его доля в запредельном мире — он что-то начинает, тут же терпит поражение, но данный толчок  служит отправной точкой для Москвы.
— Владимир Ильич, а с чем связана шумиха о Николае II ? и блаженая маниачка прокурор, — Павел долго готовился к этому вопросу, выстрелив свой запрос одним выдохом.
Яшин приготовил чай и разлил каждому, исполняя роль добровольного помощника, на чайник он кинул меньше заварки, чем первый раз, но взяв более выдержанный земляной чай, доложив каждому в тарелки квадратики сухарей, очевидно магазинных, не забыв уточнить у Ленина:
— И почему Киев закоперщик, поясните.
Вождь глотал свежий чай, располняясь волшебным напитком  после утомительной рясы:
— Революция в 17-м, точнее, тихий переворот среди бедлама, никак не была привязана к Киеву, в этом была первоначальная обреченность политического предприятия, а ценность моего сокрушения царской громады была и в том, что капитализм есть не самая лучшая форма для русского мира, то есть — я пошел супротив петровских реформ, фактически именно так; нынешняя революция будет выставлять противника за столом куда дальше, чем из истории оловянных солдатиков и вырывания волос из бород. В этом сложнейшем пасьянсе, и мало кому понятном, — Ильич сложил два пальца левой руки и поднял ладонь, как бы вонзая пальцы в воздух, в нечто материально ощутимое, — будет попытка установления истинного рая на русской земле, отчего и Киев выступает закоперщиком. Кремль отчаянно пытается перетянуть на себя одеяло, он весьма хорошо разбирается в запредельном мире — только штатных ясновидцев у него десятки, кстати одна особа промелькнула случайно на публике — когда Путин возле церкви исполнял ритуалы черного обряда от особы в юбке, такой себе кашпировский в юбке, сидящий в автомобиле, она командовала им, свежему герою надо было заполнить все эфирные пустоты, что иногда возможно только с помощью медиума, двойники не будут работать, если просто изобразить болванку и обезьянку, накачивая их тяжелейшими аптекарскими средствами; создание двойников есть филиграннейшая работа. И в этой сложной ситуации цари, особенно последний, по сути союзники Кремля, да, именно так — поэтому одеяло они тянут со страшой силой,— Ленин поднял пустую чашку и ошеломленный Яшин долил ее доверху.
— Памятник киевскому Владимиру великому, тем самым они пытаются дать заявку на аналогичную революцию от них, маниакальная тихая истерика обер-прокурорши — этим они хотят возродить теплые отношения с духом царя, но здесь есть огромная загвоздка, — Ильич так увлекся, что, казалось, он разговаривает сам с собой, а ошеломленные собеседники даже перестали пить чай, — им надо обрушить красный мир, отчего они и пытались выкрасть меня, устроить ленинопад, откреститься от всего красного прошлого, поменять всю символику, подать новую фигуру, а вот загвоздка следующая: останки царя не похоронены до сих пор и сгнили в земле на уральском болоте, поверье говорит о том, что с первой секундой опускания царского гроба — хотя бы с землей, носящей остатки тела — Кремль содрогнется и завалится набок.
— Понимаете, молодежь! — Ильич встал и нагнувшись, буквально вонзал свой взор в их глаза без всякой эмоций, исключая азарт рассказчика.
— Это как поверье о гробнице Тамерлана, они хотят перебороть историю, попытка лестна для их смелости, но... история, разве можно ее обороть? — Ленин вскинул голову, точно изобразив один из своих памятников.
— Вся их мистификация рассчитана на внешний обман истории, дабы запутать богов, так что скоро ждите гигантский театр, они сами себе приставят револьвер к виску, выстрелят и сами же подхватят свое тело. Похоронят гроб царя с костями и землей, мою куклу похоронят, сметут мавзолей, мой дом и под памятником Владимира крестителя объявят новую фигуру, но я вот здесь, живой, — Ильич медленно- медленно развернулся возле стола и сел рядом с Павлушей, — далее они будут ждать мирового экономического роста, эры роботов, дармовой энергии, универсальных заводов и фабрик, чтобы окончательно залить этим елеем глаза смерду. Ну и большие проблемы у буржуа на носу.
— А выборы президента? — Яшин вспомнил о весне.
— В этой мистификации они ничего не решают, скорей всего, Путин вновь пойдет на выборы, но потом они начнут вершить действа, о которых я вам рассказал.
— А почему они сейчас этого не делают?
— Причин много, нет подходящей фигуры, очень рискованный момент, который надо сверхтщательно рассчитать и продумать, ну и корабль тонет, да не утонет все — боязно самому себе револьвер вставлять в рот, хочется каждый раз отложить сие действо на завтра. Мы, вот, всякие мелкие пакости преподносим, набравшись наглости даже звонить в Кремль и ставить условия.
— А царь?
— Царь может и против, но в народе рождаются симпатии к нему, интерес, истерика обер-прокурорши тем самым очень точно работает на этот гигантский план мистификации.
— Но если они развалят мавзолей, похоронят вашу куклу, уберут все символы советской эпохи, похоронят по обряду царскую семью, найдут новую энергичную фигуру, то чем это не будет новым мышлением? — Павлуша сомневался.
— Павлуша, опять таки Украина, чем там не революция? все признаки. Запомни, если что-то похоже на енота, движется как енот, воняет как енот, шерстью блестит как енот, то это вовсе может быть не зверь, а птица, или кукла высочайшей подделки!
— Так что, Порошенко не енот?
— Нет, он точная копия революционера без содержания начинки как таковой, иначе бы он выстроил виселицы на Крещатике в первый же месяц с обещанием вакантных мест для министров.
— И что нам делать? — меланхолично спросил Яшин, парализованный высшей логикой Ленина.
— Когда возьмете власть, то охватите как можно шире объем осознания вами, увеличьте масштабы, выгоните всех кремлевских, взорвите их здания, поменяйте смыслы. Точный план глупо составлять, его и невозможно составить, любая программа есть профанация, а ежели вы все же ухитритесь вывалить на бумаги будущее, то смерд равно все не поймет, жизнь очень сильно станется разной от написанного на бумаге.
— Мы опять ничего не поняли, — подытожил Павлуша, таща чайную посуду на кухню.
Им казалось, что они в самом деле вознеслись, здесь совпал момент внезапного перехода на второй этаж, жесткие пружины деревянных деталей спинок стульев, резавших их спины, чай, недавняя волна от ленинского мира. Яшин говорил прямо перед собой, невидящим взором скользя по обстановке, он тоже отдыхал, как и Ленин, после долгой борьбы на выборах.
— Вы знаете, Владимир Ильич, мне даже нравится, что огонь не зажегся, что смута не расползлась чернильными туманами хаоса и беспорядков, пусть все сгнило, но пусть и все живы, — полуутверждал Яшин.
— Вот и я о том же, — Ильич поставил тонкую чашку с чаем к себе на колени, — власти только и ждут очага революции, дабы показательно утопить все в крови, они растеряются только в одном случае — когда восстание будет массовым, а наш 21-й век, ваш, точнее, не позволяет рассчитывать на прежние механизмы и логики. Массовым может быть протестное голосование, и что стоит вашим чуровым подчистить нолики в ведомостях? Ничего, их совесть давно залеплена черным цветом, они продались чертям со всеми потрохами.
Ленин привстал, чтобы немного пройтись по тесной комнатке второго этажа.
— Россия гниет, долго, медлительно, пусть рассыпается и далее, у вас будет возможность возместить все с лихвой. Поворотные моменты упущены ранее, десятки лет назад, так пусть же рассыпется верхушка, — Ленин поднял чашку с пуэром, как бы предлагая тост, — их неизбежная драчка и даст вам возможность попасть в сокровенные пещеры власти, в верхах давно назревает раскол, ситуация России прошлого повторяется.
— А где роль русского мужика, простолюдина? — Павлуша глотал чай, как ябочный компот.
— А нет таковой роли, смерд спился, окружил себя разными игрушками, кормится с рук телевизионного вещателя, более того, он примет, как и в 17-м, любого нового человека. Ему нужно только одно: чтобы точно почувствовать, увидеть, что это новый человек не от Кремля. Так зашел и я, — тут Ленин посмотрел в пол, чуть дальше носков своей обуви.
— Россия бурлила, прочь царя, прочь барина, долой сословия, хлеб, волю, землю, Россия чуяла новую промышленную революцию, буржуазные равенства, так поздно приходящие в отечество, Григорий Распутин окончательно втоптал голубую кисею преданности и восхищения перед высшим светом, втоптал в грязь. Смерд с раскосыми тупыми глазами, глубоко утопленными, как у дикого хитрого зверя, чувствовал себя хозяином в царской светлице и спальне, на кухне и в приемных. И мужик одурел. Я успел первым, мог прийти другой, третий, кто первый засунул штык, кто закричал что-то новое, кто был не от них, Ленина не было, был показательный забег, где я выиграл финишную ленточку. Переворот в октябре, взятие большинства в январе, диктатура власти нашей  —  все это как сон для обывателя, очнулся он через некоторое время, когда террор революции затянул свою руладу, когда гражданская война обрисовала победу, когда мировая война заглохла в своем моторе событий. Меня могли скинуть, задвинуть мои соратники, первыми могли стать любые революционеры, десятки флагов были на выбор, мы могли проиграть гражданскую войну, но я шел к своей цели, — Владимир Ильич вскинул свои брови, смотря в окошко на втором этаже.
— Так вы были случаем истории? — Илья раздвинул колени и положил правую руку на соседнюю спинку стула.
— В каком-то смысле да, мужик выбрал не меня, он выбрал того, кто первым взобрался на пик горы, но я взбирался, упорно, долгие годы, ведь без унавоженной почвы Распутина, так точно опрокинувшего все бессознательное мужицкой России, не могла быть полная власть моей воли и разума, без события первой мировой войны я тоже не зашел бы на трон. Мне фартило по всем возможным фронтам, такие мелочи, как временный сухой закон, были очень нужны, и все на нашу пользу. Я не взбирался на гору — разные мощные силы кидали меня как щепку к вершине горы, взбирался я ранее, а в конце меня носило, аки челн по морю в бурю страшную, — Владимир Ильич наливал чай в опустевшую фарфоровую чашку, слегка подняв чайник, отчего звук впивался гвоздем в уши — так, во всяко случае, показалось собеседникам Ленина.
— И вы карабкайтесь, лезьте, а подхватит ли вас история, толкнет ли в спину, даст ли огромную фору — знает только она.
— Но федерация распадается много лет, будучи малоспособной еще с 91-го года, и ничего, живет, скрипит, — Яшин пытался держать равновесие в логике.
— Да, она сползает давно, сейчас она, Яшин, летит вниз кубарем. Чем закончится драчка в верхах? Новой персоной, народ возмутится, а новая персона не сможет нажать на гашетку пулемета, сейчас сможет, а новый Брежнев не сможет, тогда и явится персона от народа.
 — Но кто?! — вскричали одновременно собеседники.
— Вот, например, Герман Стерлигов, чем не герой? новый русский Трамп, его сеть влияния каждый месяц ширится на всю страну, магазины пахнут новым, неведомым, его принципы свежи, остры, он русский мужик с бородой, чего в подсознании хотят все офисные чахлые пролетарии, он заходит через стол, через чувства, а это очень сильно, могуче.
 — Так он за Путина!
— Это маскировка, он сбросит маску в любой момент. Ему и не надо быть против Путина или Кремля, он всей своей природой против них. Он сможет возродить многие царские традиции, народ устал от политики, у Стерлигова нет политики.
— Но он хуже Трампа во много раз, и как с Украиной? Вы же говорили, что мы связаны с ней?
— А вот о Украине мы поговорим на первом этаже, — Ильич опять взял поднос, поставил на него три полупустые чашки и сошел вниз по широкой лестнице.
Назначенный день наступил. Павлуша и Яшин сидели возле круглого столика неясного предназначения, похож он был и на кофейный, и на журнальный, и для телефона старой конструкции он вполне сгодился бы. На нем лежали какие-то мелкие вещицы из жизни старого холостяка, например, керосиновая зажигалка, набор рыболовных крючков еще в магазинной упаковке. Яшин был одет в белую рубашку и поверх свитерок яркой окраски, темно-рубиновый — если вообще возможно определять оттенки на свитерах, джинсы и ботинки вишнегово цвета со следами долгих восковых натирок. Павлуша выделялся зелеными брюками со следами глажки, летние туфли с острыми носками синеватого цвета или черные с синим отливом, рубашка в бело-зеленую клетку, мелкую, с синими подрисунками, у обоих имелся и ремешок на брюках. Вялыми словами они иногда разбавляли тишину ожидания, не хотелось затрагивать темы, которые обязательно должны будут скоро обсуждаться, личных симпатий у них не было, зато была большая дружба и любовь "по работе", что все-таки вызывало неизбежную симпатию друг к другу, но раз о "работе" не говорили, то и нечего было им что-то обсуждать еще. Из маленькой кухоньки парило закипающим самоваром, Павлуша делал запасы кипятка, днем, когда Яшин приехал скрытно на велосипеде в одежде бомжа, он потом долго переодевался и ел с Павлом соленые огурцы — так велико было их желание опрокинуть самовар чая с вождем мировой революции. От жажды желание говорить еще более уменьшалось. Вдалеке прокатывалась уборочная техника, гудел самолет. Подходило время встречи, оно было обозначено как с 6 до 7 вечера, дверь должна была быть открытой, без запоров. Павлуша точно знал, что Ленин будет сегодня, утром он грохнулся с невысокой табуретки, пытаясь залезть на антресоль, взмахнул правой рукой и попал по какому-то легкому и жестяному предмету, тот упал и покатился по всей кухне, Павлуша завороженно смотрел, как колесо встречи точно уперлось в восточную стену, отуда и должен быть ходок по русской земле, через секунду тарелка упала и Павел узнал, что все ранее не было сказкой или сном, и сегодня все это продолжится. Илья поднялся, подошел к окну, позвал жестами Павла, тот быстро подскочил к окну, встав чуть сзади от Яшина. По сельской улице, слегка подымая пыль, шел священник в черных ризах, выделяло его только то, что он был в темных очках, небольшая трость бойко скакала перед ним, они сразу поняли, что это был Ильич. Борода картинно торчала поверх риз, клобук был выцветший и слегка пыльный, священник вдруг резко ускорил походку, и внезапно свернув к их дому, почти вбежал в ворота. Павлуша побежал к черному входу, чтобы закрыть ворота и осмотреть местность, Илья начал закрывать шторы и занавески, включать свет в ванной. Через две минуты Павел зашел вслед за Лениным, Яшин стоял посреди комнаты, принимая дары от вождя мировой революции, на его руках была уже целая стопка церемониальной одежды.
— Ну не в ризах же лобызаться, — оправдывался Владимир Ильич, и наконец-то обнял Яшина, изредка похлопывая его по бокам и спине, как будто бы выбивая пыль с ленцой.
— Павлуша! — Ленин чуть вскрикнул и тоже начал выбивать пыль с его боков, сам он был в каких-то кисейных манжетированных трико и рубахах, сильно напоминающих одежду из театральных гримерных и гардеробных времен начала прошлого века. Потом Ленин отступил назад, равно оценил их взглядом, его восхищеный взор можно оценить и сравнить со взором человека, проснувшегося от летаргического забытья.
— Не чаял вас увидеть, думал сам не дойду, или вас упрячут в околоток, ну что, сердешные, пойду я маленько помоюсь под душем, — Ленин начал расстегивать манжеты на своих трико с манерами заправского модника, —  где там моя гражданская одежда, платье принесите, — на ходу произнес Ильич.
Под звук льющейся воды Павлуша и Яшин разложили конспиративную одежду, достали гражданский комплект, Павел отнес православные риги к стиральной машине. В доме зашевелились. Через несколько минут церемониальная одежда издавала звуки соприкасания со стеклом вкупе с воем двигателя стиральной машины, Ленин сидел перед ними на диване, лишний раз доказывая этим, что он живой, настоящий.
— Принеси стол из кухни, Паша, что мы будем с этим столиком делать? я тебе помогу, — Ленин и Павел пошли за большим столом, а Яшин начал отодвигать  столик в угол комнаты.
Через небольшое время все сидели на диване перед большим столом, Павлуша без просьбы принес чай и термосы, небольшой чайный сервис.
— Так выпить хочется, — явно не по сценарию проговорил Павел.
Илья без выражения начал смотреть на Павлушу немигающим взглядом, А Ленин поднялся с дивана и прошелся возле стола по какой-то сложной восьмерке на полу, иногда смотря на Павла, но ничего не произнося. Потом он вновь осторожно уселся на диване, так же молча, молчал и Яшин.
Павел вынужден был закончить сюжет:
— Я ж сухого хотел, такая встреча, пригубить только.
Собеседники не отвечали. Тишина быстро промелькнула, окончательно похоронив русскую традицию праздника.
— Что пить будем? — Ильич радостно окинул всех взглядом, у Яшина и Павлуши возникло ощущение, что они сидят в большой толпе. С привычного дома скорби и восхищения Ленин тянул сюда громады масштабов, у него это случалось непроизвольно, но собеседники не первый раз ловили себя на таковых ощущениях, дыхание истории, декорации других миров валили их иногда с ног, спасала полная трезвость, сам Ильич как якорь событий, и глушь, где происходила эта странная жизнь странных встреч с вождем мировой революции. Ранее они попривыкли к таковым волнам, иногда накатывавшим на них, а тут они подзабыли, втянувшись в прежний серый мир суеты и мелких энергий.  Оба мельком посмотрели друг на друга, прекрасно зная, что ошибки не может быть, это та же прежняя жизнь. Волна была сильной, они ощутили, что какой-то подиум гигантских размеров несется на них, а они равноудаляются от него, свежесть воздуха была непередаваема блажена,  его можно пить как напиток, звучала музыка или звуки, но они не слышали их. За пару секунд беседы с Ильичем они прожили с полминуты, поэтому Ленин не заметил ничего, или сделал вид, что не заметил.
— Рассыпной черный пуэр, — услышал свой голос Павлуша, Яшин поднялся как робот и прошел на кухню.
— Я принес чай, не ищи.
— Ты все не мог принести, вот еще, — Яшин загадочно вытянул свои тонкие широкие губы и левой рукой взвесил в воздухе полотняный мешочек большого объема.
— Вот депутат, едрена вошь, замашки как у держателя общака,  — Павлуша не мог простить Яшину свою забывчивость.
— Может я и вошь, — задумчиво протянул Илья, присаживаясь.
— Но кусать буду очень больно и в самые больные места, — подсказал Ленин и все засмеялись.
— Насмерть закусаю, — грозно пояснил Яшин, — нужна масса, много депутатов.
Ленин залил большой красивый чайник кипятком, приготовил шерстяную ткань, насыпал в сито три столовые ложки чая, остатками горячей воды с термоса пролил чай в ситечке, вода быстро потемнела,  намачивая пуэр и вытекая с низа ситечка, через пару минут Ильич вылил воду назад в термос, насыпал влажный чай с ситечка в чайник, а с другого термоса наполнил чайник с чаем кипятком, накрыл тканью, тщательно укутывая его.
— Ну вот, я здесь, — Ленин чуть помолчал, барабаня пальцами по столу, Павел испугался, что опять сейчас их с Ильей втянет в пространства Ленина. Все трое явно пикировались взглядами, это и был момент встречи, праздника. Несколько летних месяцев остались позади.
— Вы живы и я, после расставания я двинулся в Россию, полный жажды поднять где-нибудь народ, захватить райсовет, запылать шинами и бочками. Я шел долго, пешком, в образе чистого бомжа. В двух харчевнях я провел как-то целый день, потом меня пригласили на какой-то семейный праздник, пришел поп, я отвел его в сторону от  шума и долго говорил с ним. Поп — это ваш еще один Путин, он правит вами, ваша связь с ним слабая, эфемерная, но это вам так только кажется. Ваше малейшее "да" в сторону православной церкви вяжет на вас вериги принуждения, от рождения и до иконок в автомобиле вы непременно говорите "да". Вы верите, на самом деле, во многие культы и религии, но у них нет официальных церквей и магических обрядов, молитв и  записей в ваших паспортах, может и есть обряды, ритуалы, церкви, но нет даже летоисчисления, — тут Ленин поднял руку, — только одно летоисчисление вяжет волевой властью.
— И пусть вяжет, — не понял трагизма Яшин.
— Нет, не пусть, я поэтому и ввел годы от рождения революции, но это не прижилось, некому было смыслы воздвигать, — Ильич чуть развел руками.
— Православная церковь, а другие тоже, собирает огромный урожай невидимого вам вещества энергии, если летоисчисление внутри страны, общества идет в связи с данной религии.
— Ну и что, — не унимался Яшин.
— Считай, что ты каждый день платишь несколько копеек в фонд неизвестно чего тебе.
— Ну и пусть.
— Но ведь неизвестно, как могут распорядиться этими деньгами ОНИ, — с нажимом сказал Ленин, — и что они могут приобрести на эти деньги, ведь явно, что не о ширпотребе идет речь, копейки -то золотые, чеканка святых струн человека, вера в бога, и сумма-то велика, если от всех брать, а покупка чего-то одного может воздействовать на все общество, — Ленин откинулся на диван.
— Кажется начинаю понимать, — Яшин поглаживал чайник через тепло шерсти, укутанной на нем.
— А римские императоры и месяцы? — спросил Павел.
— Там не так мощно и опасно, это слабая инстанция, точит она тоже, со всем с другой стороны, месяцы менять хлопотно, в первое время ущерба поболее, чем от самих источников. Когда вы построите светлый мир, то и захотите менять названия месяцев в году, а так это сущий пустяк. То ли дело религия...Но и это сущий пустяк супротив красного маразма, мной начатого, как светлое желание коммунизма, но полностью уничтоженного и превращенного в идею насилия над русскими людьми.
— Сейчас нет насилия над людьми, — утвердил Яшин.
— Сейчас насилие спряталось вот в такую раковину, — Ильич сжал два пальца, изобразив маленького жучка или нечто малое живое.
— Давайте чай пить, основное насилие в том, что вы живете в оболочке красного маразма, которым пропитано все, насилие в том, что вам не дают заняться другим, — Ленин снимал материю с чайника и начал разливать чай по чашкам, — а о другом вы даже и не догадываетесь, сравнивая жизнь лишь с удачным миром капитализма и вашим темным прошлым.
— Павлуша, друг сердешный, принеси молока или сливок, — Ильич энергично собрал чашки на поднос и пошел на второй этаж по широкой лестнице. Там была комната  поменьше, но очень уютно, скоро все трое пили блаженный напиток, влив в двухлитровый чайник полчашки сливок, все наслаждались.
— Какое вино? Павлуша, вот тебе лучшее вино, — сказал немного разомлевший от горячего крепчайшего пуэра Яшин.
— Ильич, когда же мы начнем лучшую жизнь, — Илья слегка прикрывал глаза, сидя на жестких стульях второго этажа.
Павлуша набрал номер знакомого бродяги и сообщил ему фразу-пароль: " Оптовые цены на телефоны резко снизились, закупаем большую партию", что означало адресату написать письмо Яшину и вбросить конверт не позднее следующего дня. В письме надобно было вложить готовую информацию о встрече на следующий день у Павла дома, "большая партия" означала первый вариант письма, где была зашифрована скорая встреча, послезавтра Яшин должен был быть у Павлуши, и Ильич тоже. Бродяга  же обязан был надеть форму электромеханика лифтов и пройти в подъезд, где расклеить инструкцию о безопасности пользования лифтом, незаметно вбросив в ящик Яшина письмо, для страховки стоило вбросить  в ящики и  листовки с правилами пользования лифта. Через интернет боялись передавать. После вскрытия письма Павлуша задернул шторы на кухне, включил лампу на столе, обеими руками обнял чашку с кофейным напитком и начал читать, листок он заранее разгладил под прессом книг и положил прямо перед собой, накрыв его марлей, сладкий вкус, напоминающий почему-то старый пень дерева, Павлуша проглатывал как эликсир правды, трухлявое дерево бодрило. Павел осторожно снял марлю, довершив церемонию. " Дорогой Павел! Очень надеюсь, что эти строки ты читаешь не возле плеча следователя, что наши усилия скрытности принесли должные плоды покоя и свободы. Очень хочу видеть тебя и Илью, слышал об его успехах на выборах, спасибо тебе за хлопоты по нашим конспиративным домам, через два дня после прочтения я крепко сожму твою честную руку, не забудь послать мне условный сигнал через кибернетический почтовый ящик, известный тебе. Я в Украине, после начавшегося было путешествия по Сибири, я, вдруг, внезапно осознал, что нет надобности в моем призыве к народу на бунт, после чего резко развернулся и отбыл на Украину. Событиям надо дать естественный ход. Я полон впечатлений и у меня много новой информации с известных мне каналов, скучаю по нашему революционному кружку, готовлю планы нескольких новых дел. Настрой Илью на важность мероприятия, и ты тоже будь готов, что я сразу возьму в галоп. Закажи или купи по двести грамм следующего чая: пуэр зеленый с выдержкой 8-10 лет, пуэр черный в кирпичах с добавкой красного, старый, улун из самых дорогих, отбери по запаху, найди запахи старых скисших сливок, впрочем можешь пренебречь этими просьбами и купить любой китайский чай. Я вижу твои глаза иулыбку на лице. Твой старый новый друг, вождь мировой рабочей революции Владимир Ильич". И размашистая роспись без даты.
Павлуша еще раз перечитал письмо, потом прикрыл глаза и начал вспоминать и мечтать, дополняя вчерашний провал в размышления возле ворот.
Перечитав массу литературы, Павел понял, что мир подсознания наиважнейший и куда больше по значению, чем мир сознания, кое-что подсказал ему и Ленин. На примере Распутина, а бог шельм метит — распутная фамилия точно обозначала распутного пройдоху, столкнувшего Россию на перепутье дорог в низы черных миров столетнего зла, очень ясно и понятно можно было увидеть роль подсознания общества. Бессознательное мужицкой Руси сковырнул такой же смерд, тот редкий случай, когда одно черное пятно портит огромную панораму чистоты, верней его фамилию было сконструировать как Спутин. Совершенно меланхолично Павлуша подумал, что Спутин начал зарю черного солнца русского мира и его же кореш Путин опустит штору в конце этого действа, после чего придут другие. Ильич подсказывал еще, что конец империи всегда характеризуется тем, что на сцену начинают вылазить вурдалаки в самых разных образах, агонизирующие на самом деле. Это может быть как нелепые памятники — те же бюсты и фигуры Сталина, Дзержинского, Грозного, Калашникова, министры, изрыгающие такие несусветные перлы, что встает вопрос об их социальной и психической адекватности. Агония в том образе, что в мире Россию поддерживает только три страны. Павел не мог увидеть ясного будущего, ему казалось, что любая картинка окажется мечтой, что русскую землю невозможно поднять на светлый уровень, что за сто лет уничтожено на корню все хорошее, что идолы материального окончательно заполонили мир русской души. Он решил, что будет спорить с Ильичем, не поддаваясь на неукротимую силу его энергий, исходящих от ожившего вождя мирового пролетариата.
Павлуша раз в месяц заезжал в один заброшенный сельский  дом, где наводил порядки, смотрел почту. В этот раз он оборвал сорняки, собрал ветки с земли после недавней бури, смел пыль с подоконников и окон, подлатал забор. Закрывая калитку, он вспомнил, что почтовый ящик смотрел еще вчера, а почту разносят редко, движимый чувством странного любопытства, Павлуша еще раз открыл легчайшую конструкцию, состоящую из потертого и ржавого параллелограмма с дырами и щелями, нижняя створка открывалась с поворотом крючка из гвоздя, держащего ее, а почту вбрасывали с той стороны через щель, окантованную таким же кровельным железом с остатками краски времен царя Гороха, металл был вытерт и состарен не столько сменой климатических параметров, сколько само время неустанно терло равнодушной губкой потоков времени частичку бытия, отчего патина времен всегда и неуловима, но прекрасна; различить ее от подделки может лишь тонкая душа, воспринимающая эманации бога хроноса. Павлуша смотрел сквозь ворота, потом он очнулся и растерянно оглядел землю, как бы делая вид, что он не отвлекался на столпы бытия, на земле в сорняках вблизи нижней кромки ворот мелькнул конверт, Павлуша медленно нагнулся и поднял письмо, оно каким-то образом проскользнуло мимо той самой створки с охранителем- гвоздем. То, что письмо от Ильича, Павлуша понял сразу, бумага источала энергию человека, писавшего его, на конверте был банальный порядок устава получатель-отправитель, почерк был корявый, кривой, с какими-то игривыми завитушками; по уговору с Ильичем, он должен был найти бомжа на улице и попросить его за пару бутылок пива надписать конверт, а вот внутри должен быть лист бумаги, написаный самим Лениным. Излишняя конспирация была не нужна, но внешне стоило соблюдать осторожность, все понимали, что или их "ведут" или не "ведут", от самих мер конспирации зависели только сложные операции, как, например, связь с Кремлем или контакт с игиловцами. У Павлуши задрожали руки. За это время, что он не виделся с вождем мировой революции, было прочитано масса литературы о тех славных и опасных временах, когда жизнь человеческая стоила не дороже туши барашка, когда холопы и смерды падали ниц перед баринами, рвали шапки с вихрастых голов и слюнявили бороды привычным крестом, когда образ царя был подобен богу на земле, но и ходили слухи в трактирных потемках чадного дыма, что есть смерд, имеющий в соитие саму жену царя, значит царь не бог, а всего лишь тряпка. Смерд Распутин вселял надежду, первые мысли о греховном, любой мужик, думающий о таком диковинном ребусе, невольно ронял в своей голове хрустальный дворец с сыном бога, тем самым делал первые шаги к святотатству. Распутин со своей бородой куда больше совершил для костра революции, чем многие революционеры или события. Образ царя был непоколебим, революция не могла разбить таковую защиту, никакой Ленин не одолел бы столь высокую стену, все деяния и соития "кто с кем и кого" внутри высшего света мужик воспринимал как жизнь богов на Юпитере, он позволял нанизывать на себя свинцовую картечь от царя батюшки вместо хлеба и очищенной, он мог полезть на германский штык с криком души " за царя батюшку", он гнул спину  и тер пятки в сапогах для блага царя всю жизнь, он лобызал икону со свечкой в левой руке и в этот момент любил всю царскую семью, но Гришку Распутина сверху немки-царицы его сознание не выдерживало. Все система распадалась, весь сложный мир подсознания и сознания на тему образа царской семьи рассыпался. Смерд залез в грязных сапогах на шелковые постели и перины высшего живого идеала русского народа, более того, он, не снимая рубаху  и портки, вплеснулся в французскую ванну, и истекая благовониями по своей рванине, он влил за шиворот  немецкий кофий со сливками, дабы пахнуть барином. Дело было сделано. Таран, нанесенный Распутиным, расчистил дорогу для любых революционеров, не важно кто, сознание смерда было свободно от многовековой конструкции, равновесие нарушилось. Каждому мужику, а слава о Распутине прошла по всей Расеюшке, захотелось тоже влезть лаптями на нежнейшие перины, вылить себе на голову французский кофий, пройтись по мраморным полам и заглянуть в зеркальный ватерклозет. Нутром мужик понимал — слухи верны. Тысячелетняя печать разрушилась, многопудовый договор смерд—царь, где один бросает жизнь своих детей на благо империи и батюшки царя, свою жизнь, волю, достаток, гордость, свободу, а другой невозбранно пользуется всем, лишь изредка отсыпая табаку в кисет смерда, разрушился и потерял свою юридическую силу великого договора. Отношение святейших к смердам не изменилось, а вот грязный русский мужик стал свободен в мыслях, поэтому первый, кто зашел к нему в сознание, и не встретил препонов. Грянула смута и революция, полная неразбериха, суть которой была в жажде свободы, бунта. Мужик захотел влезть на перину пуховую вслед за Гришкой. Большевики, эсеры, анархисты, кадеты, хоть сам черт — русскому простолюдину было все равно, все одинаково. Случайным образом влезли большевики, мужик невидящим взором махнул отмашку : " Проходи, впускаю!". И Ленин зашел. Ленин был продолжением Распутина. Через какое-то время можно и нужно было составить новый великий договор — смерд- большевики, точнее смерд - партия большевиков. Гражданская война, мировая война, установление одной власти, утруска, усушка, усадка. Договор предстоял быть великим, отнюдь не чета прежнему, стороны договора стали ближе друг к другу, смерд поднял свою спину, разогнулся, а высший свет одел яловые сапоги и пожал руку "товарищу". История замерла, вмешался сын Бессо и зоофила, удивительным образом связанный некоторыми совпадениями с Распутиным, и вместо великого договора мужик был выброшен за двери, брошен в хлев, где его стали нещадно бить и мучить. Договор был продиктован одной стороной, другой засунули кляп в рот и шинель на голову, далее начали избивать век целый, с небольшими перерывами и разным усердием, но суть договора юридически верна до нынешнего момента: от имени большевиков русский народ истязается и и избивается, имея тот же кляп во рту и полное бесправие и бессилие. Ленин не шел за Распутиным, это было совпадение целей и смыслов невольно, случайно. Всегда в жизни цель скрыта, делаешь одно, а свершают другие, но другие не знают, что они на самом деле вершат. За Распутиным шел Сталин, даже история их семей во многом похожа, у Распутина все дети, братья и сестры, до него умирали, а старшие тоже погибли при разных обстоятельствах. Исчадие ада шло за исчадием. Эти два безумца и сотворили тот самый односторонний договор, по которому русский мир провалился в такую черноту, что разбирать и облегчать грехи надобно многим поколениям. Ленин оказался между ними, не осиля повороты истории. Но он не смог бы упромыслить величие империи один, никогда большевики, любая сила с ними, другие революционеры не взобрались бы на здание российской империи. Это сделал Распутин, не понимая, что он делает. А третий подобрал плоды деяний первых двух, моментально втопив русскую историю в низы времен. Устранить Ленина, подсыпав тому яда, и тихой сапой захватить власть по принципу , что власть достается тому, кто более греховен и темен, было делом техническим. Далее началось творчество. Движется оно до ныне, например, когда в Москве возводятся памятники, как вот конструктору оружия, убившего и убивающего сонмы жизней человеческих, и с предельной наглостью впечатывается на памятнике, что констуктор не конструктор, а вор банальный, само оружие гордо реет на груди и выпирает поверх бандитской косухи образца 90-х гг., и далее это оружие будет убивать людей во всем мире. Цинизм и неисповедимая наглость. Таков договор, ничего не поменялось с тех пор. Все сто лет и гигантскую историю большевизма сделали три человека. Почему Николай пустил Распутина? Почему не приложился к женушке каминной кочергой? Убивать котов и ворон он был силен, а приложиться кочергой к спине неверной супруги не смог. Уж не грехи ли своих любовниц он уравновешивал таким попустительством? Не знаем, что творилось в душе у знатока мушкетов. Знаем, что бороду он мог порвать Распутину и засунуть ему в рот серебрянный револьвер, остановив тем самым логику последующего. Всеми что-то двигало. Возможно, что цена адюльтера в итоге и оказалась ценой столетнего падения в аид всего русского мира. Вот как, иногда, любовь с балеринкой может опрокинуть такое, что и не поверит никто. Каждый из персонажей осознавал события, чувствуя лишь только часть истории, что-то ими двигало из других миров. Адюльтер с певичкой, Распутин, Ленин, Сталин. Как все просто и нелепо. И судьба сотен миллионов жизней и целой империи. Каждый сделал свое дело. В аиде, сторонние наблюдатели, иногда удивляются, почему, например, оперная певичка проваливается в такие слои, куда считанные души попадают за тысячелетия.
Павлуша очнулся. Он стоял, прикрыв глаза и облокотившись на ворота, конверт сжимался его левой рукой, он осознал, что близка встреча с Ильичем, надо было связываться Яшиным. Хлопнула калитка, Павлуша, на ходу пряча нераспечатанный конверт, и озираясь, спешно мельтешил ногами.
Телеграфные деньги очень быстро войдут в обиход, все аналитики ошибаются, утверждая, что это история на десятки лет. Тому есть несколько причин, тяжеловесных, как первые компьютеры прошлого века. Деньги как таковые теряют свою роль, в развитом мире эта штука давно стала банальностью, как не тужится капитализм, но беден только тот, кто не хочет работать, только в бедном мире деньги остались в роли идола, маленького бога. Излишек денег в конце прошлого века направлялся широкой рекой на войны, холодные, горячие, мелкие, корпорационные, торговые, разведывательные. Ныне тупик, когда вооружение превращается в робота, а война в игру диспетчеров. И всем очевидна чрезмерность гор оружия в мире. Деньги отойдут на задний план, логично их заменить на телеграфные, что решает массу вопросов и проблем. Телеграфные деньги есть лишь малая часть цифровой революции, которая началась и зримо шагает по планете. Натиск цифры огромен, возрастающ, могуч. И это наступление втащит с собой телеграфные деньги, даже если кто-то очень не хочет этого. Можно понаблюдать будет на примере Китая, должного развернуться через 5-7 лет вновь к биткоинам.
Есть один интересный момент, о котором никто не упоминает. Телеграфные деньги рано или поздно поставят вопрос ребром перед каждым центральным банком всех государств: " Что делать?". Или выпускать лишние бумажные деньги, или сжигать часть их, или полностью перейти на биткоины и эфиры. Биткоины своей простотой и кристальной честностью неизбежно начнут вытеснять макулатуру, если макулатура попытается вести борьбу, то она должна будет сжигать большие запасы самой себя, но даже в такой ситуации предпочтительней окажутся телеграфные, эфирные деньги — ими проще пользоваться, меньше хлопот, очень трудно потерять их, или оказаться ограбленным, взлом вашей карточки не принесет вам ущерба, все вам вернут и извинятся, курс самой бумажной валюты, акции и цены в какой-то момент начнут привязывать к телеграфным деньгам, то есть биткоин станет мировым долларом. Борьба станется недолгой. Сейчас курс телеграфных денег может меняться как погода, биткоин может стоить 5 тысяч доларов, потом 500 долларов, далее 8 тысяч, потом доллар исчезнет. Если же макулатура начнет грязную игру, выпуская по ночам лишние деньги, то она проиграет еще быстрей. Ныне биткоин подобен повозке из трех коней, где телеграфные деньги тянут следующие кони:  величие доллара, евро и др., объем самих криптовалют, вовлеченность эфирных денег в оборот общества. Все эти силы исчерпаются, объем станется конечным, под стать общему совокупному продукту всей планеты, вовлеченность телеграфных денег станется тотальной, мировые валюты свернутся в одну точку и трансформируются в биткоин. После чего тарантас станет двигаться, толкаемый скудной силой экономического роста мировой экономики, одна лошаденка. И это будет один тарантас и одна лошаденка. Сейчас их десятки, и в каждой повозке по две, три, четыре лошади, мировая экономика есть сонм бегущий, пестрый, хаотичный, где часто случаются завалы, столкновения. Наступит тишь и благодать. Есть еще четвертый вариант, когда каждое государство начнет выпускать столько денег, сколько произведено товаров и других ценностей, все  очень честно. Но и зачем тогда бумажные деньги? когда телеграфные во много раз удобнее, проще, безопасней, доступней, надежней. Таким образом в любой гипотетической ситуации биткоин победит сальную, затертую бумагу с портретами великих людей прошлого. Хоть ангелом будь, хоть разбойником, хоть перевоплотись в родного человека — а тебе одинаково отрубят голову и выбросят на свалку истории, позволяя жалким остаткам ютиться по мельчайшим пещерам татей и убийц. Телеграфные деньги выгодны Америке, груз лидерства, превращающийся в зависимость и отягчение, спадет, если доллар станет равным всем. И заодно исчезнет вероятность того, что доллар может оказаться камнем на шее, утянувшим тело в прорубь — война валют вполне способна на неожиданные развороты. Экономики стран начинают выравниваться, этот принцип сообщающихся сосудов еще мало заметен, но скорая роботизация и наступление цифры сделают этот процесс заметным для всех. Роботизация и есть часть цифры, только передовой ее отряд. Единая мировая экономика выгодна всем. Биткоин есть одна из нескольких ступеней, которых надо пройти, дабы попасть в прекрасные врата настоящего мирового коммунизма. Мировое правительство при новой эпохе не соберется, только по отдельным континентам возможно. Это удел светлой эпохи. Весьма сложный вопрос о мировой валюте, где надо принять решение многим государствам, но здесь, как раз, вопрос честности единой валюты наболел так, что телеграфные деньги примут, как манну небесную, а ежели честность как-то решится — пример евро, то монополия евро не устроит Америку или Китай. Обрушить биткоин невозможно, малый их курс по отношению к валютам ровно ничего не значит; самый малый интерес, а таковой случился, есть полная гарантия дальнейшего распространения. Убить биткоин можно было в зародыше, что очевидно ранее и происходило в виде сдерживания к нему интересов, но сейчас мир дрогнул. Несколько лет, не более 3-4, должен быть стремительный рост интереса к телеграфным деньгам, далее ситуация по принятию решения — "Что делать?", она может затянуться, в каждой стране индивидуально, но пример будет заразителен и повален. И все это время курс телеграфных денег никоим образом не касается самой истории с криптовалютой. Это лишь хороший способ заработать денег, пока еще бумажных. Возможно и потерять их. В конце истории с эфирными деньгами никакого курса не будет, будет криптовалюта сама по себе, возможно разные криптовалюты будут иметь курс обмена друг с другом, в конце же логична все-таки одна криптовалюта.
Криптовалюта есть ничто иное, как телеграфные деньги. Ценность телеграфных денег подразумевается в обмене оных на равное количество бумажных или медных денег, возможно и казначейскими билетами, тонкое отличие криптовалют, они же телеграфные деньги, состоит только в том, что они существуют как бы в эфире телеграфа без обязательного мгновенного обмена на привычные затертые купюры и медь звонкую. Будь телеграф в каждом доме и кармане сто лет назад, то и криптовалюты могли родиться ранее. Безудержное размножение в геометрической прогрессии телеграфных денег невозможно, возле печатного станка в тиши монетного дворца и ночи находится один аферист или аферистка, желая по своему разумению выпускать деньги в любых количествах, что мы и наблюдаем в каждой стране мира, а вот телеграфные деньги рождаются при ясном дневном свете, более того, их способен выпускать любой смерд, что и делает таковую деньгу истинно народным ребенком, где папа партия, а мама игровая телеграфная плата. Партия разума строго бдит за сим виртаульным соитием и размножением. Народная деньга начнет тихо отжимать свое место под солнцем  и луной, гоня прочь незаконнорожденных, но в какой-то момент конфликт и драчка неизбежны. Как уже упоминалось ранее,телеграфные деньги выгодны всем, окромя проституток, сутенеров, взяточников, давателей взяток, бандитов, разбойников, карманных воров, неплательщиков налогов — особенно в больших и средних размерах, наркоманов, террористов, бомбистов, нечистых на руку священнослужителей, держателей черных касс всевозможных партий, жулья самых разных мастей, мэров, губернаторов, местных царьков, торговцев оружием, черных археологов, хакеров, рабовладельцев, торговцев человеческими органами, председателей выборных комиссий, подпольных самогонщиков, цеховиков. Всех не перечислишь, расплодилось ворья и жулья ого-го как избыточно.
Телеграфные деньги могут отслеживаться денно и нощно во всем объеме своей массы: куда плывут, где оседают, от кого идут, к кому пришли. Вся работа правоохранительных органов сведется к простейшему бухучету. Очень вероятно, что вышеперечисленное жулье вынуждено будет перейти к натуральному обмену, или вводить свою бумажную, медную валюту, или пользоваться старой бумажной, но выпустить свою криптовалюту равно будет опубликованию в газете ценника на убийства и ограбления с указанием адреса и дней приема. Все телеграфные деньги суммарно выпустят ограниченным объемом, после чего эмиссия должна происходить строго соответственно экономическому росту каждого государства. Так вот о драчках и конфликтах — макулатуру бумажных денег, которых выпустили мировые аферисты и аферистки преизбыточно, в какой-то момент надо будет обменять на телеграфные деньги, плавно, сжигая в денежном освенциме все объемы бумаги с краской и тут же замещая их телеграфными червонцами из чистого золота. Парадоксально, но сия громадная операция выгодна всем, окромя некоторых социальных вырожденцев и изгоев. Мировой финансовый и экономический кризис нынешнего года, которому поболее восьми лет, мог быть вызван любыми причинами в 2008 или 2007 гг., но суть в том, что шар покатился легко и быстро, независимо от того, какая сила его толкнула — хоть волевое воздействие. Экономические эксперты спорят годами, пестря замысловатыми терминами и изображая из себя царьков сего мира, привычно пинают доллар, а долларовые эксперты привычно пинают третий мир, где  демпинговое производство, но виноваты-то все, ибо все сапхизадовны, все грешат страстными ночами возле типографского станка. Избыток денег не спасают акции, всевозможные иные долговые обязательства по нескольким кругам — объем мировой денежной массы так велик, что по сути каждый землянин имеет каждую вторую бумагу казначейского закона пустой, более того — половина финансовых учреждений в мире есть рафинированый Остап Бендер, и если все поделить на обывателя по некой усредненной черте, она же медианна, то окажется, что из трех банкнот — будь они йеной, юанем, маркой, рублем, фунтом — только одна  имеет силу деньги, а не кимвала звенящего. Возможно, что и поболее.
И в тот момент, когда телеграфные деньги полностью победят макулатуру, возникнет крайне неприятная ситуация, мировой уоол-стрит
пойдет по миру в прямом и переносном смысле, везде замрет жизнь, деньга станет вновь маленьким богом. Это три разных события.
Кризисы канут в лету, что очень хорошо, цены на булку и фунт меда, а равно на штоф первака и селедку станут неизменны, как египетские пирамиды. Активность жизни и так сверхкритична, все несется, как с ледяной горки, внезапный сверхдостаток, а он очень близок, может породить религию мягкой тьмы, как это хорошо можно рассмотреть на случаях внезапного обогащения лотерейным выигрышем, отчего некоторое замирание жизни только на пользу, да и голодать-то никто не будет, и деньга станет вновь богом — парадоксальная ситуация, когда все богаты, но и бедны одновременно. Если исполнить все желания обывателя, а о части своих желаний обыватель и не догадывается в ясном уме, то мир взорвется от хаоса, греха, вакханалий легких безумств и прочего мусора. Если вступить в виртуальный спор с читателем, то основной вопрос или камень преткновения в логике счастья таков: " Где гарантия того, что эмиссия криптовалют не повторит печальный путь прежней макулатуры?". Гарантия в прозрачности, гарантия в том, что папа партия, а мама игровая плата, и никак не  выпустить волевым усилием лишних телеграфных денег — для этого надо согласие всех стран, а все не согласятся. Выгоды и преимущества колоссальны для всех, от обывателя до президента. Противник телеграфных денег истинно враг человечества, человеконенавистник. Может еще читатель спросить: " А как же Поднебесная, почему она против?". Поднебесная очень долго раздумывала, взвешивала на весах тончайшей логики. У нее уникальная ситуация. Сама страна лишь ширма успеха, за которой сотни миллионов нищеты и бедноты, успех страны во многом зиждется на невысоком качестве товаров, краже изобретений, чужих мыслей, а нерешаемых вопросов — как тот же смог в городах или бедность индивидуальной жизни, очень много, и появись сейчас телеграфные деньги — Поднебесная сдуется аки воздушный каучуковый шар. Ее спасение в том, что юань может вытянуть империю, может стать вторым долларом, хотя бы на пару десятков лет. Вот она и против. Сложность монополии телеграфных денег еще и в том, что процесс не столь быстр, а за это время произойдут многие события, например, явление нового источника энергии, холодный термояд или вечный двигатель, роботизатиция всего производства, мировое планирование мировой экономики, много других событий.
И поэтому это вовсе не сложность, телеграфная деньга в общем ряду новшеств затеряется, ее затмят другие события, но каков же будет силен телеграфный червонец!
Напоследок можно читателю рассказать пару баек. Человеконенавистники станут отчаянно сопротивляться, отчего они могут выпустить монеты из редких металлов, и создать подпольные банки, где годовая маржа превысит все мыслимые рамки обогащений ростовщиков, деньги из сплавов урана, без радиации сверх нормы, деньги из редкоземельных металлов, а мелочью выступят бумажные ассигнации со вшитыми золотыми нитями. Битва добра и зла приобретет новизну, некоторые мотивы синема о терминаторе станут реальными, путешествующий робот с тайником урановых монет... На монетах возможны даже целеуказания, как это было в древнем Риме, где монета-жетон с сексуальным смыслом греха. Желание коллекционировать запрещенные монеты зла у обывателя может вызывать такие бури чувств, такие драмы психологии, что много книг вберут в себя эти сюжеты, много фильмов — опять таки полузапрещенных, заполнят рынок развлечений; силен в генах и прошлых жизнях зов звонкой монеты, но понять это сможет человек в момент исчезновения таковых.
Описать весь мир телеграфных денег сложно, это действо будет встроено в картину будущего, разумно описывать всю панораму, что и занимает очень много времени, не текста, а времени, так как текст одной тонной в одной точке продавит земную твердь и вылетит в пустоту.
Прошлый век был нелогичный, романтичный, царствовала ложь, насилие. Век больших крушений, сейчас новая жизнь зарождается на глазах. Наступает век логики. Разум очень бы хотелось привести за руку во дворец светлых покоев. Нет дворца, нет покоев. Только смута переходного периода. Непонятное легкое брожение эфира, все ощущают, никто не может точно обрисовать. Старое распадается, новое тянет жилы из старого. Где-то в невидимых мирах происходят бои, или перегруппирование сил. Логично, что миром должен править человек, а не политик — тот же человек, прошедший трансформацию чрез темные энергии и выражающий волю особой прослойки аида. Светлого политика легко определить, удержаться от трансформации возможно целевым волевым усилием, вновь вернуться назад после темной трансформации равно величайшему подвигу, обычно это происходит как осознание своего греха и попытка из капсулы темных энергий совершать какие-то светлые поступки. Политик станет функционером. Такой же обычный чиновник, как и все служаки канцелярских столов и стульев. Вся новая эпоха уйдет на это преобразование, в смысле длительности события. На первых порах все увидят невиданный взлет политиков, которые попытаются естественный ход событий присвоить себе.
Огорчительность событий, что касается унижения власть имущих, коснется всех темных душ, только единицы пройдут через призму общественного экзамена. Воля идей перейдет к духоборцам, таким образом исчезнет совмещение в одном лице источника идей для общества, владельца волевых тяг государства, образа иконы. Все разбросается по разным сутям. Одни будут генерировать идеи и только, и все начнут признавать и уважать такие источники, другие станут владельцами волевых тяг общества, равно они будут послушными и исполнительными, кто-то из духоборцев станет иконой для общества. Дракон станет трехглавым, четвертой невидимой главой будет сам народ. Никакого парламентаризма. Путь от идеи до партии, далее до лидера партии, далее до борьбы лидера за место под солнцем, далее, в случае удачных пасьянсов, до места властителя, далее до борьбы за претворения тех самых идей так невероятно долог и запутан, что равно изготовить чай в самоваре, а потом нести его с три версты по ухабам, чтобы обнаружить в медном чане пустую, остывшую взвесь, половина которой разлилась по дороге. Идея партий глупа сама по себе, это военщина для духа, мысли, философии. И ничем другим, кроме военщин, они и не были в прошлом веке. Там все лживо насквозь, условно, как призрачные миражные конструкции. Если что-то похожее и будет вместо партий — а какая-то форма все же нужна, то опять таки по принципу трех глав: в партии будет философ, генерирующий или толкующий идеи, икона среди таковых — всеми! признанный авторитет, функционер, покорно исполняющий волю членов партии и производителей смыслов. И большая воля сторонников идей партии. Это логично. Все совмещать в одном глупо, что пять лет сидит президент, что пятнадцать, что пятьдесят — он физически не может внять в себе так много смыслов. Мир политики и стал легкой добычей аида. Цифровая же революция сметет все. На фоне прошлого и настоящего века она кажется немного духовной, возвеличенной; и действительно, мрачное прошлое столетие и кусочек нынешних времен для любого благого события будут смотреться как ночь перед рассветом. А явление разума было бы подобно грому среди ясного неба, солнцу в середине ночи, водопаду в пустыне.
Цифровая революция и логика отрежут голову дракону, вместо одной, отпавшей, тут же взрастут новых четыре, все станется в согласии и любви. Эфир наполнен дрожанием будущего. Его стоит любить и ждать.